Детская сказка как последний разрешённый коммунизм
Днём мать учит ребёнка делиться лопаткой, вечером читает ему, как репку тянут всем двором, а сама живёт по «Коту в сапогах». Отец Родион о том, почему коммунизм у нас разрешён только в сказке и почему сказка молчит о том, кто съел репку.
Понаблюдайте за любой песочницей. (Гусары, ни слова о Поднебесном и Светове.) Ребёнок вцепился в пластмассовую лопатку, и мать говорит ему ровным голосом: «Поделись с мальчиком». Сама она при этом с матерью этого мальчика не поделится ничем, даже местом на парковке. А вечером она откроет книжку и прочтёт ему про репку, которую тянут всем двором, про теремок, куда пускают каждого, и про четырёх списанных животных, которые вместе отбирают дом у разбойников.
Мой тезис прост и, надеюсь, достаточно вульгарен. Детская сказка — последнее место, где коммунизм у нас разрешён. Объединяйтесь, делитесь, маленький важнее большого, богатый смешон и жаден. Всё это мы произносим вслух каждый вечер, с выражением, по ролям.
Поздравлять левых с такой большой библиотекой я не буду. Меня больше занимает другое: что в сказке на самом деле коммунистично (сразу скажу, что не «дружба»), почему добрая половина сказок рассказывает обратное и почему мы доверяем эту идею только тем, кто ещё не умеет читать.
Сначала о еде
Разумеется, напрашивается привычный ответ, что сказка учит добру. Дружба, взаимовыручка, «общечеловеческие ценности».
Как по мне, сказка начинается с желудка. Пропп, разобрав волшебную сказку на функции, показал, что её запускает либо вредительство, либо недостача. Чего-то нет, и надо идти добывать. Чаще всего нет еды. Гензеля и Гретель отводят в лес, потому что в доме кончился хлеб. Колобка пекут из муки, которую наскребли по сусекам. Всё это экономика, только изложенная для пятилетних.
Из голода растёт и фантазия. Дом ведьмы сделан из хлеба и сладостей, его можно есть, о таком и мечтает голодный ребёнок. Только принадлежит этот дом той, кто собирается съесть тебя, и сначала тебя откармливают. Очень похоже на общество потребления. Изобилие открыто для всех, а потом выясняется, что это клетка для откорма.
Или возьмите Колобка. Старики вложили в него последнее, а продукт встаёт с подоконника и уходит от производителей. Мало того, он поёт. Маркс в «Капитале» разрешает себе шутку и спрашивает, что сказали бы товары, если бы умели говорить. Колобок и есть заговоривший товар, и говорит он ровно то, что товару положено. Это рекламная песенка о самом себе, о том, от кого он ушёл и какой он неуловимый. Съедает его единственный персонаж, который не угрожает ему, а хвалит его пение.
Мышка
Теперь о «Репке», главном тексте для этой гипотезы. Обычно из неё выводят, что вместе мы сила. Это верно и довольно скучно.
Интереснее посмотреть, из кого состоит цепочка: собака, кошка, мышь. Друзьями их не назовёшь, это пищевая цепь, классовые враги по природе. Кошка зовёт мышку, которую в любой другой день съела бы. Сказка не говорит, что они помирились, полюбили друг друга или прошли тренинг по толерантности. Они вообще не смотрят друг на друга. Все смотрят в одну сторону, на репку. Хватает общего дела, которое на время отменяет антагонизм, а кошка остаётся для мышки такой же неприятной, как была.
Теперь сама мышка. Репку вытягивает не сумма усилий, а последний, самый слабый, почти нулевой довесок. Дед, бабка, внучка, Жучка и кошка составляют приличное общество, у каждого своё место в хозяйстве. У мыши места нет. Она в доме, но не из дома, её в лучшем случае терпят, в худшем травят. Рансьер назвал бы её частью без части. Универсальность тут воплощает исключённый. Пока не позвали того, кого не считают, остальные тянут впустую.
И есть то, о чём сказка молчит. Она кончается словами «вытянули репку», и всё. Кто её ел, как делили? Досталось ли мыши по вкладу, то есть ничего, или по потребности, то есть тоже почти ничего, потому что мышь маленькая? Сказка обрывается ровно там, где начинается политика.
И здесь я должен ударить по своим. Мы прекрасно умеем рассказывать, как тянуть вместе, про единство и про решающую роль самых малых. А на вопросе «кто ест репку и кто это решает» наш рассказ кончается, и начинается либо молчание, либо дед (о каком деде я говорю, догадайтесь сами).
Чудовище в окне
«Бременские музыканты» идут на шаг дальше, и поэтому это моя любимая сказка о пролетариате. Четверо героев — отработанная рабочая сила. Всю жизнь возили мешки, сторожили двор, ловили мышей, будили по утрам, а теперь их списывают, причём буквально в расход. При этом никто из хозяев не злодей. Мельник не садист, ему просто незачем кормить осла, который не возит. Системное насилие выглядит как нормальная бухгалтерия.
Дальше лучшее место в сказке. Каждый по отдельности — жалкое старое животное. Но они встают друг на друга, осёл, на нём пёс, на нём кот, сверху петух, и все разом кричат в окно. Разбойникам кажется, что к ним лезет невиданное чудовище, и они бегут. Примерно так коллективный субъект и выглядит глазами собственника. Призрак, который, как известно, бродит по Европе.
А ночью разбойник возвращается проверить. Кот царапает его, пёс кусает, осёл лягает, петух кричит с крыши, и разбойник складывает из этого ведьму с когтями, человека с ножом, великана с дубиной и судью. Власть всегда достраивает восставших до страшного целого, которого они сами за собой не знают.
Обычно пропускают вот что. В Бремен они шли, чтобы стать городскими музыкантами, и до Бремена так и не дошли. Дом разбойников им понравился, и они остались в нём жить. Утопия, давшая название всей истории, понадобилась только затем, чтобы выйти со двора. И ещё одна маленькая непристойность. Дом и стол они не построили и не заработали, а отобрали у тех, кто сам это награбил. Экспроприация экспроприаторов в издании для дошкольников.
Рукавица
«Теремок» ставит обратный вопрос. Что происходит, когда коммуну не завоёвывают, а находят? Мышка, лягушка, заяц, лиса и волк впускают каждого, кто постучит, и это политика открытых дверей. Потом приходит медведь, и теремок разваливается. Правый читатель скажет: вот видите, мигранты нам не нужны.
Теремок не построен жильцами. В народных вариантах это найденная вещь: горшок, рукавица, лошадиный череп. Они заселились в чужую готовую форму и ничего в ней не изменили. Не случайно пересказы двадцатого века дописывают то, чего в старых вариантах нет. В них звери сами строят новый терем, а в пьесе Маршака жильцы свой дом ещё и обороняют. Медведь тут ни при чём, просто новую жизнь не устроишь в обронённой кем-то рукавице.
Кот в сапогах и полцарства
До сих пор всё складывалось слишком хорошо, а когда у левого всё складывается, ему пора насторожиться. Потому что я жульничал и брал сказки только одного типа. Сказки о животных и цепочки вроде «Репки» действительно знают только коллектив. Но откройте волшебную сказку, ту, что с героем, и вы попадёте в другой политический мир.
Ивана-дурака награждают царевной и половиной царства, а само царство никто не отменяет. Младший сын, осмеянный, та же «мышка», в финале просто садится на трон. Золушка не организует профсоюз прислуги, она выходит из прислуги замуж. Это фантазия лотереи. Порядок справедлив, потому что одному из миллиона достаётся билет.
А «Кот в сапогах» — лучшая сказка о капитализме, какую я знаю, и она честнее любого учебника. У младшего сына нет ничего, кроме кота. Кот придумывает бренд, «маркиз де Карабас», под которым нет никакого маркиза. Потом он бежит впереди кареты и объясняет косцам и жнецам, что они ответят королю на вопрос, чьи это луга, иначе их изрубят в начинку для пирога. Собственность здесь возникает как высказывание, произнесённое под угрозой.
Наконец, кот уговаривает людоеда, настоящего владельца замка, превратиться в мышь и съедает его. Первоначальное накопление плюс пиар. И мы читаем это детям как историю о находчивости.
Так что гипотеза «все сказки левые» в лоб не проходит. Но я не собираюсь смягчать её до «одни левые, другие правые, истина посередине». Истина в самом разрыве.
Один и тот же народ, у одной и той же печи, рассказывал оба типа историй, и это говорит о нём больше, чем каждый тип в отдельности. Он умел вообразить общий труд, пока дело касалось огорода. А справедливость в масштабе страны он мог вообразить только так, что хороший человек становится царём. За репкой и за полцарством стоит одна и та же нищета. Тянуть она умеет, а править нет.
Хуже того, разве не это случилось с коммунизмом двадцатого века? Он начинался как «Репка» и «Бременские музыканты», а закончился тем, что теремок развалился и на тронах сидят пятнадцать младших сыновей.
Коммунисты против сказки
Если сказка коммунистична, первыми это должны были заметить коммунисты. Вышло наоборот. В двадцатые годы советская педагогика вела против сказки настоящую кампанию. Говорящие звери и царевичи считались вредной мистикой и буржуазным пережитком, детям полагались книжки про паровозы и водопровод. В 1928 году Крупская напечатала в «Правде» статью против «Крокодила» Чуковского, и слово «чуковщина» надолго стало ругательством.
Сказку вернули в тридцатые, вместе с ёлкой и культом вождя. Вряд ли это совпадение. Пока революция была «Репкой», сказка ей мешала. Когда она стала историей про доброго царя, сказка понадобилась.
В те же десятилетия появились сказки, написанные как левые сознательно, от «Трёх толстяков» Олеши до «Чиполлино» Родари, члена итальянской компартии. И по ним видно, чего стоит сознательность.
Самая симптоматичная из них — «Золотой ключик» Толстого. Куклы бегут от Карабаса-Барабаса, эксплуататора с плёткой. А золотой ключик открывает дверь, за которой стоит ещё один театр, только теперь собственный. Куклы освободились и будут играть самих себя. Получился скорее 1968-й, чем 1917-й. Сцену никто не отменил, на ней ввели самоуправление.
Самая же точная книга этого ряда — «Незнайка на Луне» Носова. Формально это сатира на капитализм: акционерное общество, биржа, монополии, полицейские, безработные. Есть там Дурацкий остров, куда свозят бездомных коротышек. Их кормят и развлекают, от безделья они превращаются в баранов, и баранов стригут. По-моему, это про индустрию развлечений.
Всерьёз эту книгу прочли позднее. В шестидесятые она была приключениями с обязательной пропагандой, а в девяностые её читатели вдруг обнаружили себя акционерами Общества гигантских растений. Идеологический текст оказался правдой в тот момент, когда идеология, заказавшая его, умерла.
Кто верит за нас
Теперь можно вернуться в песочницу. Почему взрослые, которые сами живут по «Коту в сапогах», каждый вечер читают детям «Репку»?
Обычно говорят: мы хотим, чтобы дети выросли лучше нас. Я думаю, всё проще. Нам нужен кто-то, кто будет верить вместо нас. Мы-то знаем, что так не бывает, что есть рынок, конкуренция, ипотека, что кошка в реальном мире мышку не позовёт. Но совсем без этой веры жить неуютно, и мы сдаём её на хранение тому, кто не может возразить.
Ребёнок верит в Деда Мороза за родителей, это известная вещь. С коммунизмом то же самое. Детский сад — последнее коммунистическое учреждение, которое у нас осталось: общие игрушки, общий стол, сон по расписанию, каждому по потребности манной кашей. Мы растим коммунистов лет до семи. Потом начинаются оценки, то есть рынок, и к выпускному перевоспитание завершено.
И тут с тезисом «сказки коммунистичны» выходит неприятность. «Ну, это сказки» мы говорим о том, чего быть не может. «Коммунизм — красивая сказка» — самая ходовая формула антикоммунизма.
Но и внутри детской полки идёт своя классовая борьба. Возьмите кота Леопольда с его «давайте жить дружно». Говорит это домовладелец в бабочке двум мышам, у которых нет ничего. Призыв к дружбе всегда исходит от того, у кого есть имущество.
Или «Стрекоза и Муравей», самый правый текст из тех, что дают заучивать наизусть. Не накопила — замерзай. Спросите ребёнка, кого ему жалко. Он ещё не знает, что должен быть на стороне муравья. Его этому научат позже.
Кто съел репку
Что из этого следует для левых? Дописать страницу после «вытянули репку». Довести музыкантов до Бремена и посмотреть, нужны ли там музыканты. Спросить, что будет в кукольном театре Буратино через год, когда понадобится директор. Дети, кстати, делают это сами, их любимый вопрос — «а потом?». Это самый политический вопрос на свете, и взрослые отвечают на него одинаково: «А потом спать».
Я, конечно, преувеличиваю. Но коммунистична сказка там, где она знает больше, чем ей положено, а совсем не там, где учит дружить. Она знает, что без мышки ничего не выйдет, и не знает только, что мышка получит.
Я бы поставил на то, что ничего. Ей объяснят, что она подключилась на последнем этапе и что её вклад, строго говоря, был минимальным.
Подпишитесь на нас
Поддержать нас просто: подпишитесь и перешлите материал тем, кого он касается. Чем больше людей нас читает, тем труднее начальству делать вид, что ничего не происходит.
отрывайте листочек →Ищем читателей
Пишем о тех, кому не платят, кого увольняют и выселяют. И о тех, кто добился своего.
